lesin (elesin) wrote,
lesin
elesin

Category:

И немедленно выпил. Венедикт Ерофеев и др. Гл. 12. ЗА СЧАСТЛИВУЮ МОСКВУ! Сиротство и малодушие.

Начну с двух цитат. Первая принадлежит перу Георгия Викторовича Адамовича и посвящена Андрею Платонову: «За двадцать лет существования советской России Платонов – единственный писатель, задумавшийся над судьбой и обликом человека страдающего, вместо того, чтобы воспевать человека торжествующего, притом торжествующего какой бы то ни было ценой». Написано в 1939 году.
Прежде чем привести вторую цитату отмечу, что и спустя 10 лет, и спустя 20 лет замечание Адамовича оставалось во многом верным. Следующая же цитата касается уже конца 1969 года т.е., как нетрудно догадаться текст, который я буду цитировать написан спустя 30 лет после выступления Георгия Викторовича Адамовича.
Итак, цитирую:
«О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив и был бы так же ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под небом – как хорошо бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! – всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам».
Автор, разумеется, – Ерофеев.
Николай Носов, будь на моем месте, не удержался бы и написал здесь: «Некоторые, самые догадливые читатели, наверняка уже поняли... etc.» Мне, естественно, далеко до классика, а потому для начала отвечу на самый общий вопрос: а можно ли вообще говорить о судьбе литературных персонажей как о судьбе, скажем, живых людей, в том числе и писателей, о судьбе которых, надеюсь, говорить можно и нужно и в чем вряд ли кто сомневается? Итак, реальна ли судьба литературных героев?
Я думаю – реальна и даже очень. Некоторые литературные герои становятся нарицательными и живут отдельно от своих создателей. Кстати, нельзя не отметить, что ряд персонажей гораздо удачливее своих авторов: писателя давно уж забыли, а персонаж им созданный живет себе припеваючи и в ус не дует.
Другие – всяческими правдами и неправдами привлекают к себе читателей и писателей и в результате с переменным успехом кочуют из уст в уста, из книги в книгу, из одного газетного заголовка в другой.
Многие персонажи становятся различными символами – от рекламно-коммерческих до религиозно-политических.
Ну а большинство литературных героев – элементарно живут среди нас. Причем, неизвестно кого больше – тех, кто списан писателем из жизни или тех, кто после выдумывания писателем вдруг возникает реально. Примеров здесь множество, поэтому говорить с кем из персонажей, скажем, Гоголя или Зощенко, мы сидим за одним столом, а за кого из персонажей того же Гоголя или Зощенко всенародно голосуем – не буду.
Вопрос, таким образом, о судьбе литературных персонажей представляется мне вполне уместным.
Теперь ответим на вопрос конкретный: откуда взялись персонажи Ерофеева? Только ли «из жизни» и проч. или все же существовали до них в литературе объекты и субъекты им родственные и близкие. Как ни странно, существовали – у Андрея Платонова.
Говорить о том, что тема сиротства – определяющая у Платонова равносильно тому, что, ну, предположим, сказать Льву Исааковичу Гуревичу, что «пить ему вредно» (ответ Гуревича на данную реплику доктора Ранинсона любой интересующийся без труда отыщет в трагедии Ерофеева «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора»). Другими словами, про то всякий ребенок знает.
Но ведь и Веничка Ерофеев – герой поэмы – на вопрос вышибал в ресторане Курского вокзала тоже, обратите внимание, отвечает, что он сирота:
«Они, палачи, ждали, что я еще скажу.
– Я ведь... из Сибири, я сирота... А просто чтобы не так тошнило... хересу хочу...»
Здесь весьма важно подчеркнуть, что именно герой Ерофеева (персонаж) является (или скажем точнее – считает себя сиротой), тогда как сам Ерофеев с которого списан Веничка сиротой не являлся, да, кстати, и родом вовсе не из Сибири.
Впрочем, даже и герой поэмы все же не совсем сирота, его сиротство, скажем так, несколько вывернутое. Есть в поэме один эпизод, где он «вспоминает маму». Однако, надо заметить, что и вспоминает-то он ее не менее «вывернуто». Происходит все в момент, когда Веничка рассуждает о разном действии на человека одеколонов и прочих продуктов парфюмерии. Вот эпизод:
«У меня было так: я выпил целый флакон «Серебристого ландыша», сижу и плачу. Почему я плачу? Потому что маму вспомнил, то есть вспомнил и не могу забыть свою маму. «Мама» – говорю, и снова плачу. Другой бы, кто поглупее, так бы сидел и плакал. А я? Взял флакон «Сирени» и выпил. И что же вы думаете? Слезы обсохли, дурацкий смех одолел, а маму так даже и забыл, как звать по имени-отчеству».
Согласитесь, что несмотря на всю вывернутость, комичность и пародийность эпизода – единственного, где фигурирует, причем, только один из его родителей – тема сиротства и оставленности явлена здесь во всей своей полноте, а главное, с явным пониманием всеохватности ВСЕОБЩЕГО СИРОТСТВА и с четким сознанием всей его трагичности.
Вообще, несмотря на всю разность писателей Платонова и Ерофеева, герои их удивительно схожи. Я бы даже сказал – одинаково устроены.
Что делает, например, персонаж «Счастливой Москвы» Виктор Васильевич Божко в свободное время? Пишет письма «в Индию, на Мадагаскар, в Португалию, созывая людей к участию в социализме...» Герои петушинской революции, описанные Ерофеевым, занимаются тем же самым, только пишут не в Индию, на Мадагаскар и в Португалию, а в Норвегию, Испанию, Великобританию и проч. Ну, и призывают, конечно, к другому: к войне и интервенции. А Комягин из той же «Москвы»? Как он вспоминает свою жизнь:
«Одни времена года помню: осень, зиму, весну, лето, а потом опять осень, зиму... В одиннадцатом и двадцать первом году лето было жаркое, а зима голая, без снега, в шестнадцатом – наоборот...» И все.
Так же и Веничка:
«Вот, помню, когда мне стукнуло двадцать лет, – тогда я был безнадежно одинок. И день рождения был уныл. Пришел ко мне Юрий Петрович, пришла Нина Васильевна, принесли мне бутылку столичной и банку овощных голубцов (...)
А когда стукнуло тридцать, минувшей осенью? А когда стукнуло тридцать, – день был уныл, как день двадцатилетия. Пришел ко мне Боря с какой-то полоумною поэтессою, пришли Вадя с Лидой, Ледик с Володей. И принесли мне – что принесли? – две бутылки столичной и две банки фаршированных томатов...»
Осень, зима, весна, лето. Банка овощных голубцов, две банки фаршированных томатов...
Здесь характерно прежде всего то, что как для Комягина, так и для Венички реальной жизни как бы не существует: весна сменила лето, фаршированные томаты сменили голубцы – и все. Более ничего не произошло. Мало того. Герои удивлены и удручены. Однако, ни сами ничего изменить не могут, ни авторы им помочь не в силах, ибо не властны уже над героями.
Подведем, что ли, «итоги». Сиротство – тема определяющая для Платонова, но и не чуждая Ерофееву.
Аналогично и с малодушием. Для Ерофеева (как Венички так и Венедикта Васильевича) всеобщее малодушие – мечта, идеал и панацея от всех бед, но ведь и Платонов единственный (согласимся с Адамовичем) или почти единственный, кто описывает людей не просто страдающих, а страдающих вместо того чтобы торжествовать, причем, какой бы то ни было ценой. Романы Платонова – и есть тот самый единственный уголок в советской литературе, ГДЕ НЕ ВСЕГДА ЕСТЬ МЕСТО ПОДВИГУ. Именно не всегда, ибо в ином случае – перед нами тоже уже своего рода подвиг. Никогда, ни при каких обстоятельствах не совершать подвигов – разве не подвиг? Подвиг, конечно. Подвиг наоборот. Герои же Платонова – подвиг совершить МОГУТ. Если надо, если просят (или заставляют, что для платоновских персонажей почти всегда одно и то же) – пожалуйста, почему нет? Понадобилось, во избежание весовых бунтов в колхозах усовершенствовать весы – Сарториус тихо сидит в учреждении, совершает свой маленький подвиг. Но нужен ли такой подвиг советской власти? Нет. Тот ли мы видим подвиг, что присущ подлинному персонажу литературы победившего социалистического реализма? Тоже нет. Может быть, мы имеем дело с подвигом, что держа фигу в кармане и внутренне усмехаясь описывают несоциалистические реалисты (между строк, аллюзиями, тонкими намеками – кто за подлинный ленинизм, кто за ленинизм с человеческим лицом, кто вообще за царя-батюшку)? Тоже ведь нет. Все подвиги, все трудовые успехи того же Сарториуса, той же Москвы Честновой или Самбикина – вполне нормальные подвиги, не против и, главное, не вопреки советской власти, социализму etc. Но подвиги и свершения героев Платонова – подвиги какие-то случайные, не подвиги ради подвига, вообще не подвиги РАДИ, а подвиги просто так, подвиги, которые можно совершить, а можно и не совершить – как выйдет. Как настроение, как поведет себя возлюбленная и так далее. Другими словами, герои Платонова – те самые удивительные, совершенно непонятные люди, которые живут ВНЕ понятий – совершать подвиг, не совершать подвиг. Есть место – совершат, нету места (или желания) – не будут.
Кто они – «молодые ученые, инженеры, летчики, врачи, педагоги, артисты, музыканты и рабочие новых заводов», собравшиеся «вечером в районном клубе комсомола» (более обильного урожая героев и ударников в одно время и в одном месте нет, вероятно, более ни в одном другом романе Платонова), каждому из которых не более 27 лет, но каждый из которых уже знаменит по всей стране своими трудовыми успехами? Хоть один из них имеет что либо общее не с Павкой даже Корчагиным, а хотя бы с Тимуром из одноименной команды? Нет, конечно же. Дело ведь не в том, что они реально сделали, что свершили, чем помогли родной стране, а дело в том, как и зачем они сделали то, что сделали? А они и сами не знают – как и зачем! Да, все они – ударники, но почему? Как они работают? Как, извините, ударяют?
Я уж и не говорю здесь о вневойсковике – само слово чего стоит: ВНЕвойсковик! Да все герои Платонова, как и Ерофеева, и есть ВНЕВОЙСКОВИКИ, ВНЕТРУДОВИКИ, ВНЕЖИЗНЕВИКИ и проч. ВНЕ – вот главная суть персонажей Платонова. Они живут в современной им жизни, но не включены в нее, они точно сомнамбулы выполняют все что им положено, но без энтузиазма, а если и с энтузиазмом, то только с тем, который предписан – ни на йоту больше. ВСЕОБЩЕЕ МАЛОДУШИЕ – царит в книгах Платонова. ВСЕОБЩЕЕ МАЛОДУШИЕ – другого слова и не подберешь для героев Платонова.
Итак, все-таки – ВСЕОБЩЕЕ СИРОТСТВО И ВСЕОБЩЕЕ МАЛОДУШИЕ.
Остается последний вопрос – ПОЧЕМУ ИМЕННО ПЕРСОНАЖИ? Почему не сами Платонов и Ерофеев, а герои ими придуманные? Ну, потому хотя бы, что Ерофеев и Платонов все же очень разные писатели, и лишь герои их – будто родственники, будто жители одной и той же страны.
Хотелось бы сказать – одной и той же КНИГИ, но, к сожалению, а точнее, к счастью, невозможно, и потому всего лишь – одной страны. Той самой, где не всегда есть место подвигу.
И то не обычная случайная перекличка характеров и сюжетов, а самая суть творчества. Если тема сиротства в произведениях Платонова очевидна и является все же именно темой, то намерение, причем, сознательное и принципиальное, описывать, брать себе в персонажи человека, который отказывается торжествовать, даже если и не, как сказал Адамович, «какой бы то ни было ценой» – установка. Причем, установка резко выделяющая Андрея Платонова не только среди писателей-современников, но и вообще среди русских писателей. Отказ торжествовать – ведь и есть малодушие. А поскольку все (и, думаю, очень важно, что все, ибо у Платонова герои, несмотря на их различия, несмотря даже на их «положительность» и «отрицательность», все равно являются как бы одним и тем же героем – просто в разных обличьях, в разных обстоятельствах etc.) платоновские персонажи отказываются торжествовать, то вот оно – столь вожделенное Веничкой Ерофеевым ВСЕОБЩЕЕ МАЛОДУШИЕ. Дело в том, что самое, может быть, главное, что объединяет героев Платонова с героями Ерофеева – то, что и те и другие являются ОДНИМ ГЕРОЕМ. И отличие здесь только в том, что Платонов выдумал своего единственного и неповторимого, но бесконечно и разнообразно варьируемого персонажа, а Ерофеев просто списал с себя.
Если в случае с Платоновым мое утверждение вряд ли у кого-нибудь вызовет возражение: слишком очевидна родственность платоновских героев, то в случае с Ерофеевым мне, разумеется, могут возразить, причем, не кто-нибудь, а сами герои – так сказать, лично. И если «любимому первенецу» Ерофеева, тому кому посвящены «трагические листы» поэмы «Москва – Петушки» Вадиму Тихонову, может, и нет дела до подобных пустяков, то, скажем, Черноусый (тоже герой поэмы), а в миру Игорь Авдиев, который довольно активно сейчас печатается, вполне может воскликнуть: Что же такое, товарищи, получается? Он (т.е. я) говорит, что меня нету, а я вот он, живой, потрогайте, если хотите!
Игорь Авдиев, он же Черноусый, будет, конечно, прав – именно его описал Ерофеев, именно его бессмертные черты, манеры и прочее запечатлел. Но – и я опять повторяю, что он тысячу раз прав – у меня тоже были свои основания для сказанного выше.
Дело в том, что все его реплики – разве его реплики? Нет, они все реплики Ерофеева. Самые противоположные по моральным качествам, по интеллектуальному уровню, да и просто – по степени опьянения ерофеевские герои говорят одним языком: блестящим, виртуозным, остроумным.
Даже какой-нибудь доктор Ранинсон или медбрат Боря, по кличке Мордоворот из «Вальпургиевой ночи» говорят так, как будто им суфлирует все тот же Веничка.
Таким образом, герои Платонова – весьма разнообразны, но имеют одинаковую суть, удивительно родственны друг другу. У Ерофеева же как бы наоборот: его герои очень похожи, говорят одним языком, хотя и списаны с совершенно разных, причем, реально существующих людей. Тут мы и подходим к самому главному, к самой сути. Все герои Платонова – в действительности один и тот же герой. И вот он, один единственный, не находя себе места (вспомним различные пути дальнейшей жизни литературных персонажей), не знавший куда себя деть еще в книгах Платонова, никак не могший отправиться из Москвы Сарториус-Груняхин, так вот именно он, болтаясь каким-то привидением, каким-то призраком антикоммунизма, неизвестно где вдруг обнаруживает, что – есть место, где его ждут (Петушки), есть люди, которые его примут, есть творческое сознание, которое именно его всегда и искало, чаяло, и на кого уповало. ВСЕОБЩЕЕ МАЛОДУШИЕ И СИРОТСТВО... Оказалось, что они настоятельно необходимы – необходимы Путешественнику В Петушки. Платоновский персонаж, или если хотите, платоновские персонажи – нашли благодарного ВОСПРИЯТЕЛЯ. Нашли того, кто и нальет им по стаканчику, ибо ПРИЯТЕЛЬ, и того, кто их ВОСПРИНИМАЕТ, вбирает в себя, переживает их чувства, их боль и их страдания, их сиротство и оставленность и их всеобщее малодушие. Персонажи Платонова нашли писателя (и одновременно литературного персонажа), кому были нужны они, именно они, и только они. И вот Венедикт Ерофеев сочиняет Веничку Ерофеева, отправляет его в Путешествие – и за себя, и за Сарториуса-Груняхина, и за всех осиротевших, оставленных и малодушных. Не стоит поэтому удивляться, что все герои ерофеевские – и Мордоворот Боренька (прошу без аллюзий), и Митрич, и Черноусый, и Веничка и все-все-все – один и тот же герой, один и тот же Веничка Ерофеев, сочиняющий сам себя, как миф и легенду, сочиняющий свои поступки и реплики, а заодно сочиняющий своих (реально, заметьте, одновременно с этим существующих) друзей, недругов, собутыльников etc. Все герои Ерофеева – и есть Веничка, воплотивший в себе героев платоновских – от Сарториуса до Москвы. Ну а что до реальности их, так ведь и Ерофеев Венедикт Васильевич – далеко не Веничка Ерофеев и не Лев Исаакович Гуревич (из «Вальпургиевой ночи»).
Ну и напоследок остановлюсь на том, что стало с платоновскими персонажами после Ерофеева: то есть на том, как они чувствуют себя и ощущают среди, назовем их так, последователей Ерофеева. Я имею в виду, конечно, литературных последователей, то есть тех писателей, чье творчество так или иначе вытекает или связано с творчеством Ерофеева.
Чтобы не быть голословным и чтобы вместе с тем все же не утомлять, приведу пример, но только один. Не знаю уж, насколько он характерен, но по-моему его вполне достаточно. Итак, цитата:
«Никифоров вскрыл сальную оболочку живота и затем повел ножом по ходу кишок, показывая, что в них есть: в них лежала сплошная колонка еще не обработанной пищи, но вскоре пища окончилась и кишки стали пустые. Никифоров медленно миновал участок пустоты и дошел до начавшегося кала, там он остановился вовсе.
– Видишь! – сказал Никифоров, разверзая получше пустой участок между пищей и калом. – Эта пустота в кишках всасывает в себя все человечество и движет всемирную историю...»
Кто автор? Правильно, Владимир Сорокин. А на самом деле? Андрей Платонов. Замените Никифорова на Самбикина – и цитата из «Счастливой Москвы» станет точной. Так что весь Владимир Сорокин – просто Самбикин, только растянутый, а значит и менее интересный.
(Для тех, кто читает фрагментарно: чуть подробнее о «последышах» В.Ер. см. в «Просуществуют ли «Москва – Петушки» до 2042 года?»)
P.S., или К СЛОВУ
Один бывший философ, а ныне радиожурналист сказал мне как-то:
– А знаешь, Лесин, ведь у Платонова НЕТ НИ ОДНОГО ТРЕЗВОГО ПЕР-
СОНАЖА!
– Как то есть нет? – удивляюсь. – Пьяные что ли?
– Да нет, и пьяных нет. Все герои у Платонова – они КАК БУДТО С
ПОХМЕЛЬЯ.
Ого, – подумал я, – а ведь он прав. И, кстати, все сразу становится понятно. Если хармсовские герои – сплошные обэриуты, философы с поехавшей крышей, то герои Платонова ведут себя так, как будто просто не опохмелились еще и не знают где добыть опохмелку. Заслуга, счастье и конгениальность Венички как раз в том и состоит, что он похмелил платоновских персонажей. Ну а беда и трагедия – в том, что переборщил с дозой: не успели придти в себя, как окосели еще больше и теперь уже окончательно.
Густая красная буква «Ю» распласталась у них в глазах, задрожала, и с тех пор они не приходили в сознание, и никогда не придут.
P.P.S. Разговаривая мы выпивали, конечно. За счастливую Москву!

Примечание 2010 года. Смешно. При Ельцине такое – «...и Мордоворот Боренька (прошу без аллюзий)» – понятно было, конечно, а сейчас уже и непонятно. А что до персонажей Ерофеева, которые могли бы «ответить лично», – не могут. И Тихонов уже умер, и Игорь Авдиев. С Авдиевым я, правда, успел выпить на каком-то мероприятии, кажется, в Литмузее на Трубниковском переулке да только что уж теперь говорить?. Конец примечания.

След. глава называется "И ДР., или ЭССЕ ОБ ЭССЕ. Попытка подробного анализа"
Subscribe

  • Памяти трамвайных вагонов TatraT3 (у Крестовского моста)

    Я пью за бесценные кадры, За КПСС и ГАИ. Ах, милые, милые Татры, Прощайте, родные мои. В апреле, а может, и в мае, Прошло уже лет 50, На Татре, на…

  • Природа добра: как теперь надо писать статьи

    Примерно так: «С криками «Неизвестно кому акбар» человек неизвестного пола, национальности и должности открыл стрельбу, врезался в толпу детей…

  • Грабьте

    Нагревайте, нагревайте ваши руки. Оставайтесь, оставайтесь на плаву. Грабьте, грабьте, грабьте, грабьте, грабьте, суки, Но зачем же так уродовать…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments