October 18th, 2010

* * *

Нет, я не ваш. Тем более, не ваш.
Хотя порой встречаются и лица.
Ни за кого не буду я молиться.
Была б война, а тут один шабаш.
Один лишь торг, один лишь дашь-на дашь.
Хотя, когда находится алкаш,
Ему, конечно, дам опохмелиться.
Но водка не решение всех зол.
Ведь и она порой бывает подлой,
Когда садишься с одуревшей кодлой
За бесконечный поминальный стол.
Нет, я не ваш, однако и не ваш.
Нигде не принят. Выхожу из дела,
Но дело не пускает озверело.
Пусть плохонький, но все-таки багаж.
Ниде не принят, ни в одной из шобл,
Кому охота привечать иуду?
И было бы совсем уж хорошо,
Когда меня бы гнали отовсюду,
Подонка, негодяя и паскуду,
Но почему-то есть еще с душой
В любой из шобл какие-то лишенцы,
Младенцы, извращенцы, отщепенцы,
Которые пока еще с душой.
Вот и сижу. И, как обычно, каюсь,
Хотя ни в ком не вижу правоты,
Тем более, последней прямоты.
Поэтому не присоединяюсь.

* * *

Д. Ф.

Ну, вот и осень, как я не дотумкал?
На фонарях качается Москва.
Ночной звонок, нечаянная рюмка.
И пара слов, обычные слова.

А все вокруг как будто одурели.
А здесь, гляди, сплошь Агния Барто.
И что нам подмосковные метели?
Под Ленинградом вовсе черте что.

И немедленно выпил. Венедикт Ерофеев и др. Продолжение. ПОЭТ И БОГАТЫРЬ. Николай Глазков

Андрей Тарковский навсегда останется в истории. И не только тем, что, как рассказывают, является автором одной из лучших песен из репертуара Аркадия Северного «Когда с тобой мы встретились, черемуха цвела..» Нет, он останется в истории хотя бы уже тем, что снял самую красивую женщину мирового кинематографа Маргариту Терехову в фильме «Зеркало» и самого летающего человека в русской поэзии Николая Глазкова в фильме «Андрей Рублев». Причем, снял его в роли самого себя. В роли Летающего мужика. Летающего поэта. Поэты действительно, как говорил Ежи Лец, сидя за столом не достают ногами до пола. Но ни один из них – ни до ни после Глазкова – не осмелился прокричать на весь мир: «Летю!»
Именно «летю», и именно Николай Глазков. Только у него «стихи стихуются совершенно сами». И только он любимый и постоянный автор издательства «Самсебяиздат».
Николай Глазков, помимо поэзии, увлекался многим, многое умел и знал: любил шахматы (как Набоков), любил географию (был членом Географического общества) и математику (как Николай Олейников), обладал недюжинной физической силой и знал наизусть таблицу Менделеева, много снимался в кино. Да, роль, сыгранная им у Андрея Тарковского, не была единственной. Николай Глазков бился с захватчиками на Чудском озере в фильме «Александр Невский», играл в «Романсе о влюбленных». Режиссер Вера Строева предложила ему роль Достоевского, но фильм «Особенный человек, или Роман в тюрьме» (он был о Чернышевском) так, увы, и не вышел на экраны: большевики сочли, что осужденный самодержавием писатель Чернышевский может вызвать нехорошие ассоциации с писателями Синявским и Даниэлем, процесс над которыми проходил как раз в то время. Так что никто и никогда уже не увидит Небывалого человека Глазкова в роли Достоевского в фильме про Особенного человека Чернышевского. И все же Глазков был блестящим, великолепным актером. Если в кино он играл самого себя, то в жизни, в поэзии – у него множество ролей. Самых разных. То он неофутурист, то небывалист. То генильянец (а не гегельянец), то император страниц. Он был: «сам себе спецкор», «самый безответственный работник», «друг своих удач и враг невзгод». Он изобрел свою собственную сказочную страну Поэтоград, куда допускал немногих.
Изобрел и упомянутое выше издательство «Самсебяиздат», в котором выпускал небольшие книжечки своих стихов и дарил друзьям. Тем, кого пускал в Поэтогад. И все-таки прежде всего Николай Глазков был поэтом и богатырем. Именно так: поэт и богатырь. Поэт во всех смыслах, равно как и богатырь:
Я победы своей не отдам,
Если мне суждено дожить.
Разве есть такой чемодан,
Чтобы я не мог дотащить.
Разумеется, нет таких чемоданов и быть не может. Не было ничего, что бы ему не удавалось, а если и не удавалось, то шло на пользу или ему или его поэзии. Даже то, что он почти не имел выхода на широкого читателя не губило его, а наоборот: сохраняло самобытность, честность.
Он писал стихи, как сам говорил, непохожие и таковыми они остались у него навсегда. Те сборники, которые в 60-70-е годы стали у Николая Глазкова все-таки выходить, хоть и открыли ему читателя (и открыли его читателю), включали в себя много стихов, если и не случайных, то все же не лучших. Лучшее, что написал Глазков все равно было известно лишь в «самсебяиздатовских» выпусках, да широко цитировалось наизусть.
Глазкова, как и большинство близких ему по духу писателей, считали то шутом, то скоморохом, то чудаком – он слишком многим казался странным, «непохожим». Он, разумеется, и был таким и нарочно усиливал эффект необычности. А когда читаешь стихи вслух, то приходится чаще всего читать стихи игровые, смешные. Вот и поэзия Николая Глазкова считается шуточной, «несерьезной».
На самом же деле поэтов нельзя делить на «серьезных» и «несерьезных». У настоящих поэтов количество шуточных, игровых, пародийных стихов примерно равно количеству лирических, грустных или, скажем, гражданских. Все дело в том Collapse )